дикость, социопатия

О девочке, которая любила Чака Норриса

     Когда-то давно я работала в некоем училище, которое выпускало швей для нашей легонькой промышленности.
      Брали всех.
      Кроме прочего, была группа коррекции, состоящая из нескольких милых домашних девочек с лютым ЗПР, теряющихся в толпе зубастых и прищуренных на весь белый свет педагогически запущенных выпускников детдома (у них тоже в документах значилось ЗПР, но фактически это было неправдой) и нескольких носителей психиатрического во все поля диагноза. Ко всем нужен был подход. Первым - доброжелательно, но твердо втолковать, что они не обязаны уединяться с Павликом из второго подъезда и выполнять его половые прихоти по той причине, что "девочки мне сказали - иди с ним". Вторым обяснять простые вещи - как красить глаза, варить суп из всего дешевого, но вкусный, и почему надо грязные вещи не выбрасывать, а стирать. Ну и снова про Павлика, конечно.
     С третьими было трудно, потому что они были нестабильные. Только что видела ее в коридоре, поздоровались, разулыбались друг другу, а через полчаса мастер звонит и сдавленным шепотом просит зайти, потому что "она взяла ножницы и угрожает другим девочкам".
      Прихожу в группу, вижу, действительно, ножницы - инструмент раскройщика, длиной, на минуточку, в локоть - действительно, опять размахивает, никому, мол, не подходить, всех ненавижу, такие вы растакие.
     - А пойдем-ка мы, Варя, лучше чаю попьем да посплетничаем, - говорю я увлекательным голосом. - Отпустите, Анна Васильевна, со мной Варю? Или у вас тут важная тема?
      Бледная Анна Васильевна делает знаки руками и головой, мол, да-да, отпущу, нет-нет, не важная, карманы. Ну, не знаю, я в школе проходила карманы - хуже них только втачной рукав. Вынимаю ножницы из рук переключившейся на чай - с конфетами? конечно, с конфетами, - Варвары, и мы идем ко мне.
       Варя большая, полная, бледная, неловко скроенная на манер взрослой женщины девочка. Одежда с чужого плеча, волосы затянуты в хвост - Варя далека от девичьих мод. У нее две страсти. Явная - хороший шоколад. Это на поверхности. Вторая - Чак Норрис. Это ее большая тайна. Естественно, ее знают все. Любой разговор с Варей сползает на Чака Норриса в первые же десять трансакций.
      - Хорошие конфеты, - говорит Варя, угощаясь. - Я как-то работала с с одной психиатром, прихожу к ней на прием, а у нее в кабинете пахнет кофе и конфетами такими, круглыми. Я их не вижу, но ими пахнет. Она в перерыве между посетителями выпила кофе с конфеткой и такая готова работать дальше. А я, может, тоже хочу кофе и конфет. Не предлагает!
        Варя берет себя в руки, шуршит фантиками.
      - Девочки меня дразнят, что я увлечена Чаком Норрисом, - говорит она чопорно. - Это неправда. Я просто нахожу, что он очень хороший актер. Как вы думаете, хороший?
      Я думаю, что что Чак не столько актер, сколько Норрис, но киваю.
     - Это же прилично, считать, что он хорошо играет в своих фильмах? У меня есть они все.
      Я подтверждаю, что все прилично.
     Варя заметно розовеет.
     - Я считаю, что он очень хороший актер. И... и очень симпатичный.
     Варя ерзает и хихикает.
     - Вы не считаете меня безрассудной, из-за того, что мне кажется симпатичным такой ... зрелых лет... человек?
     Я понимаю, что ножницы позади и говорю, что наверняка многие считают этого актера довольно привлекательным, такова уж профессия артиста - привлекать.
     - Но вы... вам он... и вам нравится? - беспокоится Варя.
     - Ну как актер, разве что. А так, при всем уважении - не мой типаж.
     Варя успокаивается, устраивается на стуле поудобнее, съедает еще конфетку.
     - Знаете, он очень одинок. Никто его не понимает. По-настоящему, я имею в виду. Я читала его биографию в журнале, он такой... очень одинокий. Люди, которые с ним, и мизинца его не стоят. Мне девочки говорят, что у него есть жена. Вы верите? Что за бред? Какая жена? Разве кто-то может его понять? Они мне заметку принесли.
       Варя роется в карманах, протягивает мне липкими шоколадными пальцами кусок газетного листа.
     - Там написано, что он и его жена стали родителями близнецов, - говорит Варя упавшим голосом. - Это что же, он и правда с ней? Вы понимаете, о чем я? Этого же не может быть, правда? Она же не понимает его, не знает, какой он.
      Варя снова начинает волноваться, раскачиваться, глаза ее беспокойно перебегают с предмета на предмет. Она проведет еще полтора года в училище. Потом будет жить с мамой и сестрой, ее мир сдвинется до размеров ее комнаты, набитой рукоделием, Чаком Норрисом и девичьей тоской о несбыточном - навсегда.
     - Тссс, Варя, - говорю я наиболее таинственным из всех своих голосов. - Если ты никому не расскажешь, я скажу тебе по секрету одну важную вещь.
       Варя перестает раскачиваться и смотрит на меня во все глаза, взволнованная, несчастная и красная.
       - Чак Норрис... ты понимаешь... уже довольно пожилой человек.
       - Зрелый, - выдыхает Варя.
      - Да, точно. Ему же хорошенько за семьдесят? Немало ему. А этой его как бы жене меньше, но тоже, знаешь ли,  не двадцать. И тут вдруг двойня. Смекаешь?
      Она еще не смекает, но наклоняется вперед, ловя каждое слово.
      - У зрелых родителей двойни обычно появляются при ЭКО. Знаешь, что такое ЭКО?
       Варя машет головой - нет, не слышала.
      - Это такая... медицинская процедура. Искусственная. Когда природа паре не способствует, врачи помогают. Сливают клетки под контролем в лаборатории, а потом матери их подсаживают. То есть врач подсаживает. Но это, конечно, между нами, договорились? Я не думаю, что Чаку нужно, чтобы кто-то усомнился в его детях и его мужественности, понимаешь?
       - Я так и знала! Я чувствовала, - говорит Варя. Она выглядит, как человек, которому сказали, что его смертельный диагноз оказался ошибочным. - Я никому не скажу. Это же репутация, серьезно.
      Но в глазах ее счастливые искорки.
      - Знаете, что? У меня есть адрес его официального фан-клуба. Я могу отправить туда открытку с поздравлениями. Я могу ее даже вышить крестиком.
        Почему бы и не крестиком, говорю я.
        Мы расстаемся довольные друг другом.
        Я думаю, как много абсолютно невыносимых вещей для нас содержатся в сферах, которые мы вовсе не контролируем. В основном, это другие люди, которые живут в свое удовольствие и не думают о том, как мы на все это будем реагировать. Ведь все в нашей голове.
        К которой, по счастью, иногда можно найти подход.

дикость, социопатия

О навыке емкого описания

      Умеете ли вы описывать предметы емко, в двух словах? Я очень даже умею. Мой генератор определений работает на полных оборотах — объяснить ребенку недетское, пожилым коллегам современное, подругам, переживающим непереживаемое и неназываемое — как это называется и как современная наука предлагает конструктивно из конкретно этой ситуации выбираться. 

      Иногда приходится делать скидку на особенности собеседника.

      Лехыч очень обижается, когда я ему моральные дилеммы на несовместимости разных сортов алкоголя пытаюсь объяснить. Не понимает, что я, во-первых, на три четверти шучу, во-вторых, что это не аналогия под видом доказательства, а попытка описания, и что, в-третьих, мужчинам — даже просвещенным и интеллектуально развитым — в описаниях чего-либо приходится делать скидку на некоторую простоватость, нечувствительность к прилагательным.

    О мужчинах менее просвещенных и говорить не приходится.

    Рассказываю: потеряла на днях берет в торговом центре. Выронила, скорее всего. Вечная история — снимаешь в теплом помещении шапку, шарф и перчатки, носишь их в руках единым комом, через час такого хождения, как правило, один предмет исчезает, чаще перчатка и чаще безвозвратно. В этот раз пропал берет. Обошла три магазина, в которые заходила, спросила у охранника — нет, не было, не приносили, после уборки приходите, найдем все, что закатилось. Мне этот берет нравился, но да что поделаешь, смирилась с потерей, ушла.

Collapse )
дикость, социопатия

О том, как выглядит мир без очков

   На самом деле к этому трудно привыкнуть. Поскольку время субъективно несется все быстрее, кажется, что это может пройти, как приступ головокружения, так же внезапно, как и началось - ну, право слово. Я же, кажется, пару лет назад еще в тире фокусы показывала, выбивая подряд все движущиеся мишени, чтобы сова ухала, пока мельница еще крутится, а жестяная ракета несется сквозь просторы Большого театра на Марс, помигивая красной лампой за измятым дробью корпусом - все, чтобы впечатлить младшего брата, который так не мог, но мог лучше - порадоваться за то, что так могу я.
       Брат давно уже взрослый и разочарованный, как все мы. И я уже не знаю, умеет ли он радоваться за других или утерял это свойство, как  люди теряют молочные зубы - без драмы и без возврата.
      Теперь я спросонья не могу понять, который час, даже усиленно таращась в аршинные цифры на экране смартфона.. Шесть  тридцать или три двадцать, равновероятно. На работе почти постоянно нужны очки.
       Есть в дальнозоркости и плюсы.
       Когда выходишь из мира конторского подслеповатого освешения, мир не встречает, а наваливается. Дух захватывает. Краски невероятные. Восторг вызывают самые простые вещи, вроде снега крупными хлопьями. Мелких не увижу, скорее всего.
     Если перед выходом с работы снять очки.

дикость, социопатия

О возможности угля

    Сын пишет письмо Деду Морозу.
     Ему девять. Длинный. Уже трудно угнездиться на икейской табуретке со ступенькой - колени мешают.
     Пишет, старается.
     - Мам, сколько нужно написать Деду Морозу про погоду и прочее, чтобы уже было вежливо было к подаркам переходить?
     - Ну, сразу к подаркам невежливо, сам понимаешь.
      - Понимаю.  О, я его еще с Новым годом поздравлю. Не рано?
      - Не рано. Пока дойдет.
      Думает, пригорюнился.
      - Мам, а вдруг он мне уголь пришлет?
В нашем семейном кругу мифологии сталкиваются под разнообразными углами, и вот, пожалте, Дед Мороз оказался с двумя мешками, во втором - уголь для маленьких негодяев.
      - За что же тебе уголь? Старался вроде. Учился.  Газету учредил. Мне немножко помогал, чем мог. Ничто на уголь не указывает.
      - Да ты понимаешь, у нас дети в классе от пятерки до потолка прыгают от счастья. А я как будто дооолжен их получать. И я особо не радуюсь. И думаю я, что призов за то, что должен, не может быть. Уголь мне достанется.
       Про Деда Мороза мы с Лехычем не договорились еще, но мне не хочется быть тем, кто докажет, что в мире нет волшебства и справедливости.
      - Ты не представляешь, как нужно потрудиться ради угля. Сеять зло, практически. Ты сеял?
      - Не сеял, кажется.
      - Ну вот и славно. Отправляй поскорей, а то этот набор лего везде закончится. Места внизу много пустого, может, нарисуешь снежинки?
       - Ну мааам! - толстым укоризненным голосом. - Мне ж почти десять, неприлично уже снежинки рисовать. Я лучше котика.
         Набор лего от Деда Мороза ждет своего часа в диване еще с октября.  Как у всех, наверное.
         Потому что вместо справедливости и волшебства в мире есть мамы. Должно же быть что-то между человеком и возможностью угля.
        

дикость, социопатия

О том, как не узнавать людей

     Стою я сегодня поутру в магазинчике типа "Союзпечати" у метро. У дружественной коллеги день рождения, а я симпатичных мне людей рано или поздно начинаю одаривать книжками на свой вкус. Знаю, что неактуально, но таков уж мой способ выразить доброе чувство, на, мол, почитай это. Поскольку в нашей работе преобладающими состояниями являются гнев и долготерпение попеременно, я коллегам смешные книжки дарю по случаю. Вот, стою, выбираю.
    Позади меня еще несколько тетушек роются в сканвордах и изданиях по садоводству.
    Внезапно наше мирное шуршание прерывает хорошо поставленный голос.
- У вас есть фломастеры, чтобы расписываться на мяче?
  Я навостряю уши. У меня всяких фломастеров полно, но о таких не слышала.
- Что, простите?
- Есть у вас такой фломастер, чтобы расписываться на мяче? - повторяет посетитель раздельно, возвышая голос. Я кошусь, не желая быть невежливой, тетушки с садоводством и кроссвордами побросали прессу и вытянули шеи, разглядывая вопрошающего.
    У кассы стоит пожилой джентльмен, седовласый и подтянутый, в спортивном чем-то там. Осанка и прочее не указывает на то, что он был огого, а теперь все плохо. Похоже, он искренне ожидает, что будет узнан.
- Фломастер, понимаете, для мяча. Расписываться.
- Маркер, что ли?
    Я спортсменов в лицо не знаю, ни бывших, ни нынешних. Я бы и Эдуарда Стрельцова не узнала, несмотря на то, что мимо его скульптурного портрета прохожу дважды в сутки. Садоводческие тетки с тетками сканвордными тоже оказались безнадежны. Не все - две выпятили грудь и начали крутить локон, но подскочить к седовласому со словами: "Неужели это правда вы?" оказалось явно некому. Жалко, что мужчины перестали покупать по утрам спортивную прессу. Кто-нибудь из таких точно бы узнал, и подскочил бы, и был бы счастлив всем неделю рассказывать, угадайте, мол, кого я недавно встретил вот так запросто. Я выхожу с книгой, спортсмен из бывших продолжает пробовать маркеры, немного рисуясь перед сканвордными тетками, продолжающими на всякий случай выкатывать грудь. Немного грустно.
  Некоторое время назад я случайно встретила на своей улице подругу детства. Мы знали друг друга совсем маленькими девочками и были почти неразлучны каждое лето, которое я проводила у бабушки в небольшом украинском местечке. Она и ее сестры практически выросли в доме моей бабушки, мы расставались со слезами каждый раз и писали друг другу корявые детские письма. Потом, уже взрослыми, нашлись в соцсетях и были снова рады друг другу. А потом она мне написала что-то странное и страшное про то, что я колорад, который захватил ее родину, и много еще слов, которые не принято употреблять публично. Ну, про будь я проклята и так далее. Я ей не ответила, потому что ответить человеку, который решил считать тебя причиной своих бед, как правило, нечего. А теперь она идет навстречу мне по моей колорадской улице, поскольку, видимо, приехала снова подрабатывать сиделкой к местным колорадским, будь они прокляты, лежачим больным.
     Я её узнала, но не окликнула. Не знаю, что в таких случаях принято говорить.
     Она меня не узнала.
дикость, социопатия

О празднике со слезами на глазах и косплее

     День Победы всегда был в нашей семье особым праздником, каким-то не очень праздничным. Весомым и значительным. Бросающий несколько раз в жизни пить Лехыч специально подчеркивал - все, мол, совсем завязываю. Ну, на Новый год чуть-чуть, и за День Победы - это обязательно. Он на самом деле не то чтобы сильно пьет, но мужчины иногда любят что-то бросать.
    В Дне Победы никогда не было этого вот частно-житейского компонента, который отличает просто праздники от памятных дат. Ну, раздумий о том, что кому подарить, или каким новым салатом попотчевать ничего не подозревающих гостей, или вот бывают несерьезные праздники, к которым требуется изготовить ребенку маскарадный костюм, и я могу этим совершенно всерьез увлечься.
   Есть еще некоторые, которые очень женщины, так они себе платья к праздникам спецально приобретают. Я, наверное, менее гендерная и на мое решение купить платье больше действуют собственные свойства платья - некоторое сиротство или придурковатость в покрое или возможность носить его с кедами.
     День Победы всегда был далек от этих пустых, но приятных житейских хлопот. Он действительно праздник со слезами на глазах. Ком в горле сопровождает во мне все эти песни военных лет и в будни, не говоря уже о самом Дне Победы, который для меня - идти сквозь ослепительный майский день и подавлять рыдание и от музыки, которая везде, и от картин человеческого одиночества и единения семьи, от всего буквально. А тут еще этот "Бессмертный полк" затеяли. Правильно затеяли, но я от зрелища молодых лиц из прошлого просто сама не своя, мучительно жалко всех, и пропасть, наполненная непрожитыми жизнями, простирается передо мной. Кого это может не сокрушать? Меня крушит.
     В последнее время я вижу попытки сделать этот день более личным, частным переживанием. Появилась символика, которая утвердилась как атрибутика. Вот ленты, например, настолько вошли в обиход, что сомнения в том, что можно носить имитацию орденской планки, когда ты за Родину не то, что ничего не пролил, но даже толком не подрался, развеиваются массой прецедента. Теперь среди детей и кокетливых разновидностей женщин стало принято весь праздник расхаживать в пилотке и мне это показалось шагом к маскарадному костюму, который вот-вот станет нормой в этот ранее не терпящий увеселений типа косплея день.
      Вчера побывала в Парке Культуры и убедилась, что я отстала от жизни. Карнавальный костюм уже более чем принят. Целые армии крошечных детей от двух до пяти щеголяли в маскарадных костюмчиках типа "гимнастерка с сапогами", ковыляли во все стороны, кишели среди ярмарки смузи, крафтовых поделок и вегетарианских тостов. Игрушечные солдатики - бегают, ползают, тянут в рот всякую гадость - тысячи их.
    Надо было, наверное, умилиться, но я не смогла. Как от георгиевских лент, повязанных на йоркширских терьеров - больше замешательства, чем умиления. Наверное, не привыкла просто. Были и костюмированные взрослые, но меньше.
     Вероятно, это должно привести к тому, чтобы праздник стал более личным, семейным, что ли. Тогда еще нужно ритуальную еду к нему приассоциировать, вроде оливье и мандаринов в Новый год.
     Еще о вчерашнем дне совсем другое, но тоже о переодевании. Возвращаемся после прогулки по праздничной Москве. Метро. Неожиданно для себя обнаруживаю некую неназываемую общность между четырьмя людьми в вагоне, ничем, казалось бы, не связанными. Двое мужчин, стоящих порознь, и пара - высокий молодой человек, с хохотом подначивающий беременную спутницу, куксящуюся и вредничающую так, как может себе позволить только законная жена любящего мужа. Я перевожу взгляд с одного на другого и каким-то закоулком сознания внезапно понимаю, что все эти люди бомжи, несмотря на то, что они чистые, нарядные и без соответствующего багажа. Неуловимая печать неблагополучия, отмечающая лица тех, кто видел дно жизни, невидимым пунктиром обводит компанию раньше, чем до меня доносится тень чудовищного запаха бездомности, исходящего от нарядной беременной женщины, смешанная со следами попытки отмыться земляничным мылом. После этого восприятие подсовывает мне и другие признаки переодетости - аккуратные, но старомодные туфли на одном мужчине, чистая, но смятая белая рубашка на другом.
     На Библиотеке Ленина вся группа как бы случайно вместе выходит, а я делюсь наблюдением с Лехычем.
    - Ну и чо, - резонно отмечает тот. - Ну, бомжи, почему нет. Умылись, приоделись и пошли гулять, праздник же - радость для всех.
     Я пытаюсь сформулировать, что меня так задело, тщетно. Какая-то мысль о переодетости бродит внутри моей головы, не находя себе покойного места.
     Переодевание, которое позволяет поучаствовать в празднике.
     Может, это день такой просто.
     Искренней радости и неумелого косплея.
дикость, социопатия

О том, как запоминать имена

       Мало кто запоминает имена.
        Не все в этом готовы признаться, невежливо все ж. Поэтому на работе можно начинать всякую фразу со "Скажите, пожалуйста...",  всякое письмо с "Уважаемые коллеги!",  а щелканье пальцами "Варенька, Манечка... Еще платье полосатое..." и мучительное мычание:"эммм, Полуэкт... Мм... Полуэктович" согражданам не демонстрировать.
          К телефону трудно подзывать кого-то, чье имя знаешь нетвердо, но я, как интроверт в кубе, телефоном и так почти не пользуюсь. А, сильно облегчает мою жизнь то, что статистически наиболее вероятно, что собеседник в научно-образовательном учреждении вне зависимости от пола будет называться Еленой Александровной. Две трети, по моим подсчетам. А может, это я так запоминаю.
         Сын мой единоутробный еще безнадежнее. За полгода в школе выучил полкласса, и то без уверенности.
         Спрашиваю его: "Ну как, нашел себе товарищей? С кем познакомился?" Отвечает - играл там с одним мальчиком в лего, имя не спросил. На минуточку, два месяца кряду играл. "А в классе кого знаешь?" - не отстаю я. "Ну, Влад, Вадим и еще один на В, трудное имя. Похоже на Вельзевул".
        Я ничему не удивляюсь, в песочнице встречали и Прокопов, и Сальваторов, отчего бы не быть Вельзевулу.  Ежедневно донимаем расспросами, гадаем, что это такое трудное на В. Валентин? Велимир? Подключаются Елены Александровны с работы, гадаем всем трудовым коллективом. Валерьян? Вельямин? Вячеслав?
        Через полгода выяснили - нормальный человеческий Родион.

дикость, социопатия

О выживших

  Люди в метро все еще читают. Девушки преимущественно Ремарка, молодые люди отечественную фантастику сомнительного качества, хипстота держит в руках книги на английском так, чтобы всем было хорошо видно, что они не абы что, а на языке оригинала. А вот старушки - ей-бо, не вру - массово читают книжки типа "как дожить до ста лет", прямо так и называются.
  В желании дожить до ста лет нет ничего неожиданного, дело хорошее. И вообще говорят, что медицина туда движется, к нетипичному долголетию в таблетках. Занимает меня другое. Почему желание протянуть  до ста и больше демонстрируют люди, очевидно теряющие качество жизни? Я под качеством подразумеваю не возможность купить шубу или дом на взморье, я о самых простых вещах - способности произвольно дойти до туалета своими ногами всякий раз, когда это необходимо, например. Вот правда - чем менее здоровой и крепкой выглядит пожилая леди, тем больше шансов, что в ее дрожащих руках будет книга про сто лет, причем не  "Сто лет одиночества".
  Надо мной и читающей о долголетии агонизирующей старушкой нависают в вагоне метро два жизнерадостных студента.
- Слушай, а вдруг у этого старика, который там сидел, ржал над тобой, техническое образование? Вдруг он по делу ржал?
- Да брось, нет у него никакого образования. Когда он молодой был, никакого технического образования еще не изобрели. Он же старпер, ему... лет... пятьдесят, не меньше. Не может у него никакого образования быть, только Огромный Опыт.
  Я осознаю, что меня от Огромного Опыта отделяют считаные годы, а старушка переворачивает страницу и начинает изучать схемы и таблицы, обещающие жизнь вечную.
  В выходные я восполнила пробел в своем поп-культурном развитии и посмотрела фильм "Выживший" с медведем и Ди Каприо. Оба молодцы. Природа Северной Америки и отсылки как бы даже к Тарковскому, глаз не отвести. Только по факту я бы на месте главного героя скончалась бы раз двадцать пять. Мне бы хватило без сознания на снегу полежать ночку, наверное, и все, выносите. А Ди Каприо от этого только крепчал. Медведь отъел ему полспины во первых строках этого письма, нога его была сломана и вывернута наоборот, но и заражение крови в отсутствии антибиотиков, и падение на лошади в пропасть не повредили герою. Я подумала, что это фильм о феноменальной живучести, а оказалось, что это экранизация романа о мести. Желание поквитаться позволило Лео преодолеть нечеловеческие трудности и умереть, отчаянно посмотрев в камеру, только по итогам выполненного квеста.
  Вот я себе и думаю. Если пожилые дамы, постигающие науку выживания после ста, тоже движимы надеждой разделаться с рядом лиц, то куда же деваются идеи великодушного всепрощения, принятые в нашей культуре?
  Может, они теряют популярность среди тех, кому сильно "за"?
  Мне по себе трудно судить, я-то никогда из всепрощающих не была.
  И муж говорит - столько кругом добрых, а я на злой женился.
  Как только выжил.

дикость, социопатия

О жизни детей после эволюции

  Веду ребенка в школу. Нам километра полтора до нее, и, поскольку мы навьючены сменками, скрипками и мешками физкультурной амуниции, мы, спотыкаясь и обливаясь потом, имеем возможность побеседовать. О важном. О том, какой патронус был у Волдеморта или как приручать оцелота в Майнкрафте. По Волдеморту я крупный специалист, а чтобы не спутать Майнкрафт с "Майн кампфом" мне, как пожилой матери, нужно напрячься, но я стараюсь.
  - Почему все верующие такие идиоты? - спрашивает меня Кот, инициируя тем самым разговор о важном.
  - Почему идиоты? Идиотия - это такая болезнь, - говорю я. - Настоящему идиоту религиозную концепцию не осилить. То есть всё так плохо, что они не говорить, ни думать не могут, куда там уж в верующие подаваться. Но если ты имеешь в виду, что верующие дураковаты, так дураков достаточно и религиозных, и нерелигиозных.
  - В нашем классе все религиозные дураки. Мы на уроке русского языка стали спорить, откуда жизнь произошла на Земле. И все начали орать, что бог создал. А я сказал, что Большой взрыв, эволюция там...
  - А учительница что?
  - Учительница сказала, что мы это обсудим на окружающем мире. Ага, обсудили. Я всю им правду рассказал. Происхождение жизни, происхождение видов. А они стали орать, что я это прямо сейчас выдумал и всё вру. Потом они стали голосовать - кто верит, что бог все создал. За "бог создал" двадцать четыре человека. За эволюцию я один руку поднял.
  - А учительница что? - повторяю я без особой надежды.
  - Ничего. А на перемене меня побили за бога ихнего дурацкого.
  - За их, - поправляю я машинально, прикидывая, как бы поговорить с учительницей.
Учительница сама мне звонит на работу, чтобы сообщить, как она удивлена, что мой в целом положительный вежливый мальчик начал систематически оскорблять детей.
  - Когда они затрудняются у доски, Костя их снабжает словами вроде "идиот" и "придурок". Вы бы с ним поговорили.
  У меня в голове соединяются утренние вопросы о религиозных идиотах и новости о вызывающем поведении.
  Обсуждаю с учительницей разумность установления причин жизни на Земле голосованием семилетних детей. Она слабо улыбается и говорит, что это была не ее инициатива, и ничего ведь страшного, правда? Ну, говорю, побили моего натуралиста по итогам голосования. "Да?" - слабо удивляется классная. - "Я не знала".
  Натуралисту говорю - кончай обзываться. Если кто у вас и дурак, то потому что еще ничего толком не успел узнать. Дай людям время выучиться. У религиозных книг есть и положительные качества, в них содержатся всякие правила поведения, многие из которых соответствуют добру. Ну, нельзя воровать, убивать, еще много чего плохого нельзя. Некоторых людей это только и останавливает, так что пусть. Он слабо улыбается.
  Говорит, пусть они перед контрольной помолятся, а я учебник почитаю. И посмотрим, кто кого тогда.
  Пошли с Котом, купили настольную игру "Эволюция". Она трудновата, но вполне продумана с естественнонаучной точки зрения. И знаете что? Он меня в неё умыл на второй день. Безжалостно и расчетливо. "Эволюция в действии," - смеется муж.
  Он следит за тем, чтобы Кот не был совсем уж простофилей в вопросах отечественной культуры и религии.
- А знаешь ли ты, сын, что такой Великий Пост? - вопрошает отец семейства за ужином.
- Конечно, - отвечает Котэ, стараясь прожевать, чтобы блеснуть ответом. - Это время, когда верующим людям нельзя есть пищу животного и растительного происхождения.
дикость, социопатия

О культуре в отдельно взятой квартире

     Ребенок пошел в первый класс со всеми вытекающими - продленкой до полной темноты, прописями и присутствием в классе неуправляемого изверга с вероятным психиатрическим диагнозом. Словом, все как у людей.
  Узнаю, как, собственно проходит продленка. Говорят, нормально проходит. За партами сидят. Кто уроки учит, кто в телефоне в игры играет, не возбраняется. Можно воспользоваться услугами платного дополнительного образования, музыка-шмузыка, все дела, немножко спорт.
  Думаю себе - это же он сидит, как я сижу, с утра до ночи, пока не сгорбится окончательно. Нужен спорт, какой ни есть. Есть только баскетбол. Ну, записала на баскетбол. Чтобы мой сутуловатый книжный мальчик немножко прочувствовал восторг командного спорта и возможность потолкаться локтями без угрызений совести. Сижу, жду результатов.
  Дождалась. Прихожу его с продленки, предпоследнего, забирать.  Влечемся домой по холодной темени, дежурно расспрашиваю о том, как в школе, удалось ли ответить, да что интересного было, да чем кормили.
  - Мама, - говорит сын несколько невпопад. - К нам приходила одна такая тетя, записывать на музыку. И я вдруг понял, что это мой последний шанс научиться играть на скрипке. И так мне стало жалко, что  пошел и записался.
  Довольно страшно слышать от семилетнего человека о последнем шансе.
  В нашей семье принято быть приволоченным за ухо в музыкальную школу по классу фортепиано и бросить учение при первой же возможности, поэтому я немного обомлеваю. Скрипка в моем представлении инструмент запредельной сложности, и я неоднократно угрожала наследнику в его лежачем и бессознательном возрасте, что я ему отомщу уроками скрипки за его побудки родной матери в районе четырех часов утра, но, разумеется, это были пустые посулы, не враг же я чаду своему. И вот на тебе - скрипка внезапно.
   Я так понимаю - на то оно и детство, чтобы делать то, что тебе интересно. Скрипка так скрипка. Говорят, математические способности подспудно развивает. Ну и культуру общую.
  Занимается каждый день. Извлекает из инструмента звуки разной степени стройности. Соседи пока не жалуются, возможно, из благодарности за то, что мы на их ночной мордобой и отвязные пивные вечеринки тоже никак не реагируем. Старается.
  По поводу результатов.
  Вчера впервые услышала, как мой интеллигентный культурный ребенок на не вполне получившийся скрипичный пассаж тихо и отчетливо отреагировал кратким "Бля".